Целые народы пришли бы в ужас, если б узнали, какие мелкие люди властвуют над ними. Талейран.

Про три августовских дня 91-го года написаны, наверно уже тонны мемуаров, и нет смысла повторяться. Остановлю лишь на фактах, которые пока еще малоизвестны. 18 августа 1991 года мы с Ельциным находились в Казахстане. Нурсултан Назарбаев, президент этой тогда еще республики СССР, принимал нас с невиданным прежде гостеприимством. Посетив все официальные мероприятия, положенные по протоколу, мы отправились за город. Там, в живописном месте, Нурсултан Абишевич приглядел горную, чистую речушку для купания. Речка оказалась мелкой, с каменистым дном и быстрым течением. Ельцину нравилось проводить время с Назарбаевым. Они подружились еще во время встреч в Огареве. На этих горбачевских посиделках практически никто, кроме президентов союзных республик, не присутствовал. Я находился за стеклянной дверью, и когда шло шумное обсуждение федеративного договора — документ готовили к подписанию как раз в 20-х числах августа, — был одним из немногих свидетелей этой, в сущности, свары. Едва ли не каждый пункт договора вызывал споры. И очень часто Назарбаев с Ельциным придерживались единой точки зрения, несмотря на раздражение Горбачева. 18 августа наш самолет вернулся в Москву в час ночи, опоздав на четыре часа. Тогда мы жили на дачах в правительственном поселке Архангельское. Борис Николаевич — в кирпичном коттедже, а я — неподалеку от него, в деревянном. Приехали и легли спать. Ничего не предвещало грядущих событий.

19-го, рано утром, меня разбудил телефон. Звонил дежурный из приемной Белого дома:- Александр Васильевич, включай телевизор, в стране произошел государственный переворот. Часы показывали начало седьмого утра. Я включил телевизор и сначала увидел фрагмент из балета «Лебединое озеро», а затем узнал о появлении ГКЧП. Быстро оделся, жену попросил собрать походные вещички — сразу понял, что одним днем путч не обойдется. Две мои дочки и супруга очень волновались. Я им сказал:- Не беспокойтесь, я вам пришлю охрану.

К Ельцину с известием о ГКЧП я пришел первым. Все в доме спали и ни о чем не ведали. К восьми утра подошли Полторанин, Бурбулис, «обозначился» Собчак… Я позвонил в Службу и приказал по тревоге поднять всех ребят и, кого только можно, отправить на машинах в Архангельское. Остальным велел не покидать Белый дом. В начале девятого Ельцин при мне позвонил Грачеву — в тот момент Павел Сергеевич занимал пост командующего воздушно-десантными войсками и был одним из заместителей министра обороны. А мы 19-го благополучно добрались до Белого дома и спокойно в него зашли. Вокруг стояли только танки, войск не было. Боевые машины заняли позиции за Калининским мостом. Кстати, именно эта бригада танкистов перешла на сторону защитников Белого дома и отказалась стрелять. Хотя я лично видел, что у них, в стоящих неподалеку грузовиках, лежали боевые снаряды. Белый дом планировали сначала обстрелять, а потом взять штурмом.

Сразу же после нашего приезда в Белый дом был создан штаб обороны. Его возглавил А. В. Руцкой. В штаб вошли и другие военные. От нашей службы — Геннадий Иванович Захаров. Странная вещь — судьба. Сначала Захаров участвовал в обороне Белого дома, а потом, в 1993 году, предложил план, как этот дом захватить. Вечером к Белому дому подъехали десантники на боевых машинах. Но еще до того, как машины приблизились, мне передали, что Коржакова разыскивает на баррикадах генерал-майор Лебедь. Наверное, я был единственным человеком, которого он знал лично по учениям в Тульской дивизии. Александра Ивановича я обнаружил без труда: вокруг него собралась небольшая толпа и он разъяснял людям обстановку. Ему, как военному, задавали многократно один и тот же вопрос: зачем приехали десантники? Лебедю трудно было полемизировать с эмоциональными защитниками Белого дома. Заметив меня, он облегченно вздохнул:

— Ну вот, Александр Васильевич пришел…

Меня тогда на баррикадах знали в лицо и сразу поняли: раз я вышел за Лебедем, значит, поведу его к президенту. Александр Иванович объяснил, что послан Павлом Грачевым. Пока обстановка неясная, еще не решено, будет штурм или нет, но Грачев прислал десантников по просьбе президента. Их части расположились в районе метро «Аэропорт», а Лебедь подъехал на рекогносцировку местности. Он просил меня об одном — устроить ему личную встречу с Борисом Николаевичем. Я провел его в свой кабинет и напоил чаем. Потом пошел к Ельцину и рассказал о Лебеде, который прибыл по приказу Грачева и просит о конфиденциальной беседе. Борис Николаевич позволил и мне присутствовать при разговоре. Всего же я дважды в дни путча устраивал встречи Ельцина с Лебедем. Президент проговорил с Александром Ивановичем минут двадцать. Генерал пояснил, что сейчас он намерен охранять Белый дом от беспорядков, от разграбления. Ему доложили, будто государственное имущество интенсивно растаскивают. Правда, он воочию убедился, что слухи эти не соответствуют действительности. Все подъезды здания — под охраной, внести ничего нельзя, не то чтобы вынести.

Борис Николаевич разрешил Лебедю подвести к зданию роту десантников. Для этого защитники разгородили баррикады и впустили их за оцепление. Машины расставили по углам Белого дома, в них сидели только боевые экипажи. А всех свободных от службы солдат я разместил в спортзале — он находился в двухэтажном здании неподалеку от Белого дома, рядом с горбатым мостиком. Потом, после путча, возникла другая версия: дескать, эта рота была «троянским конем». Ее специально подпустили поближе, чтобы легче стало штурмовать. Но я и сейчас не думаю, чтобы Лебедь в той ситуации мог вынашивать иезуитские планы. Защитники Белого дома постоянно подозревали друг друга в измене — одна группа людей считала, что другую непременно кто-то подослал. Ситуация действительно оставалась сложной. Но я доверял Лебедю, верил его слову офицера и видел, в каком настроении пребывают солдаты вместе с младшими офицерами. В их поведении не чувствовалось ни угрозы, ни скрытого коварства. Мы договорились, что они вливаются в оборону дома и поддерживают общественный порядок. Десантники, кстати, и не стремились во что бы то ни стало проникнуть в Белый дом. Наоборот, они образовали лишь внешнее кольцо защиты. Лебедь, как профессионал, положительно оценил организацию обороны и помог нашим военным несколькими практическими советами.

Каждую ночь Ельцин проводил на разных этажах — от третьего до пятого. С 19-го на 20-е Борис Николаевич спал в кабинете врача — туда поставили кровать, окна кабинета выходили во внутренний двор, поэтому в случае перестрелки не стоило опасаться случайной пули или осколка. В ведомстве Крючкова прекрасно знали схему расположения всех помещений и могли предположить, что Ельцин будет спать в задней комнате своего президентского кабинета. Когда темнело, в здании гасили свет, а там, где без ламп было нельзя, соблюдали светомаскировку. Коридоры Белого дома перегородили мебелью. Шкафы, столы, кресла валялись перевернутыми — если начнут штурмовать, рассуждали мы, то не так уж легко будет бежать в темноте, ноги можно переломать. А нам будет проще отбиваться. На пятом, президентском, этаже около каждой двери выстроили целую систему баррикад — мы их называли «полосой препятствий».

Незадолго до путча только что образованная Служба безопасности президента наладила хорошие отношения с Министерством обороны. Не на самом высшем уровне, а пониже. Г. И. Захаров как-то съездил к Игорю Николаевичу Родионову (после выборов 96-го его назначили министром обороны России) и попросил помочь с обучением личного состава: пострелять из гранатометов, из огнеметов «Шмель». Это страшное оружие! Родионов, возглавлявший тогда Академию Генерального штаба, рискуя должностью, не отказал нам и создал все условия для тренировки навыков.

Много раз я выходил за оцепление и беседовал с танкистами, десантниками, офицерами. По настрою военных понял: никто из них не собирался штурмовать Белый дом. ГКЧПисты могли рассчитывать только на «Альфу». У защитников же Белого дома, наоборот, настроение было решительным, но не злобным. Многие из них пели у костров, выпивали, чтобы согреться, закусывали. За эти три дня съели астрономическое количество еды. Около баррикад дымили полевые кухни. Кооператоры организовали буфеты. Злата жена народного артиста России Геннадия Хазанова — работала тогда в гостинице «Мир». У нее была своя маленькая коммерческая фирма, и она одной из первых стала кормить защитников Белого дома бесплатно. На протяжении трех дней никто за питание денег не брал. Опять ирония судьбы — боролись против коммунистов в настоящих коммунистических условиях.

…На второй день Лебедь опять пришел ко мне и сообщил о полученном приказе увести свое подразделение к месту дислокации части. Приказ он должен выполнить в два часа дня. Я спросил:- Кто может отменить приказ?- Только Верховный главнокомандующий России.

Я доложил Борису Николаевичу об этом, и мы опять втроем собрались в задней комнате президентского кабинета. Лебедь повторил:

— Я получил приказ и обязан вам о нем доложить. Поскольку меня послали вас охранять, без предупреждения не могу увести своих солдат.

Мы оценили приказ, полученный Лебедем, как предвестник штурма. Если уводят десантников, значит, «Альфа» готова брать Белый дом. Борис Николаевич сказал Лебедю:

— Я вам приказываю оставить десантников.

— Не могу не выполнить приказ, потому что давал присягу, — ответил генерал. — А присягу я давал Горбачеву. Сейчас Горбачева нет. Непонятно даже, где он. Но выход есть. Если вы, Борис Николаевич, президент России, сейчас издадите указ о назначении себя Верховным главнокомандующим, то я буду подчиняться вам. Но президент отклонил это предложение. Разговор закончился ничем. Лебедь на прощание еще раз напомнил, что не имеет права нарушать присягу и нет для него ничего дороже офицерской чести.

Настроение у Ельцина после встречи испортилось. Ровно в два часа дня десантники построились, сели на свои машины и медленно ретировались. Их провожали с грустью, особенно переживали защитники Белого дома. Многие почувствовали обреченность: раз солдаты ушли, значит, действительно произойдет что-то ужасное. А Борис Николаевич обсудил предложение Лебедя с Шахраем и Бурбулисом, после чего к 17 часам родился указ о назначении Ельцина законным Верховным главнокомандующим. Что мешало выпустить документ до двух часов дня? Мы вечно опаздываем. «Альфа» наверняка бы не пошла на штурм боевого подразделения, у которого и пушки, и броня. Может, никакой крови вообще могло и не быть…

Служба безопасности организовала специальные разведывательные посты. Ее сотрудники постоянно отслеживали обстановку и докладывали мне лично. Я поставил им задачу: если в критический момент президент вынужден будет покинуть Белый дом, он должен иметь беспрепятственный выезд. Машина президента могла выехать только из гаража внутреннего двора, по пандусу скатиться вниз, а затем повернуть направо или налево. В этом месте лежали рельсы и пара бревен. Они раздвигались.

Когда мне доложили, что звонили из американского посольства и предлагали в крайнем случае предоставить политическое убежище, мы тщательно обсудили этот вариант. Задние ворота американского посольства находились через дорогу от Белого дома, метрах в двухстах. Их держали открытыми, готовясь принять президента и людей, прибывших вместе с ним. Я перепроверил эту информацию, она подтвердилась. Для нас предложение американцев было сильной моральной поддержкой. В душе я надеялся на победу, на нерешительность ГКЧПистов, но допускал: в случае штурма могут погибнуть сотни, возможно, даже тысячи людей. И тогда важнее всего спасти президента. Все понимали меру ответственности за безопасность Ельцина. Ко мне в эти дни подходили десятки незнакомых людей и молили об одном:

— Сберегите Бориса Николаевича.

Самой страшной оказалась вторая ночь. Приходили офицеры КГБ, предупреждали нас о грядущем штурме по телефону. Даже с «Альфой» мы поддерживали связь. Бойцы группы сообщили, что сидят в полной боевой готовности и ждут приказа. Накануне я рассказал президенту о предложении американцев:- Борис Николаевич, если что-то произойдет, я вас разбужу. У нас только два пути. Либо спуститься в подвал и выдержать несколько дней осады. Потом мы там сами, без посторонней помощи погибнем. Либо поедем в американское посольство. И нем можно скрываться долго и всему миру рассказывать о событиях в России.

Ельцин выслушал мои доводы и произнес только одно слово:- Хорошо.

Я его истолковал так: как решите, так и поступим. Борис Николаевич вел себя спокойно, слушал меня. Около одиннадцати вечера я ему сказал:- Надо поспать, ночь предстоит тяжелая.

Вскоре послышались выстрелы, вопли, по всему Белому дому покатился какой-то шум. Когда после моей команды: «Едем в посольство!» — освободили проход: растащили рельсы, бревна и передали по рации «все готово», я пошел будить Ельцина. Он лежал в одежде и, видимо, совсем недавно крепко заснул. Спросонья шеф даже не сообразил, куда я его веду. Я же только сказал:

— Борис Николаевич, поехали вниз.

Спустились на отдельном лифте с пятого этажа и попали прямо в гараж. Ворота не открывали до последнего момента, чтобы не показывать, как президент уезжает. Сели в машину, я приказываю:

— Открывайте ворота.

И тут Ельцин спрашивает:

— Подождите, а куда мы едем?

Видимо, только сейчас он окончательно проснулся.

— Как куда? — удивился я. — В американское посольство. Двести метров, и мы там.

— Какое посольство?!

— Борис Николаевич, я же вам вчера докладывал, что у нас есть два пути: или к американцам, или в свой собственный подвал. Больше некуда.

— Нет, никакого посольства не надо, поехали обратно.

Борис Николаевич, давайте хоть в подвал спустимся, пересидим эту ночь. Мне важно вас сохранить. Не знаю, что сейчас произойдет — борьба или драка, но вы лично не должны в этом участвовать. Ваша голова ценнее всех наших голов. Меня поддержали почти все. В эту ночь в Белый дом добровольно пришли многие — члены российского правительства, просто единомышленники, сотрудники аппарата… Исчез куда-то только премьер-министр России Иван Степанович Силаев. Дома он не ночевал, а где скрывался — неизвестно до сих пор. Неожиданно шеф вышел из кабинета и сказал:

— Пошли.

Тут все потянулись следом. Нас было человек двадцать. Я попросил женщин пропустить вперед. Мы шли с коробками, портфелями, баулами, печатными машинками, компьютерами… Мне это шествие напоминало технически оснащенный цыганский табор. Процессию замыкал я.

Спустились в подвал, миновали лабиринты и попали в те самые просторные помещения, которые предназначались для Бориса Николаевича. Там нас ждал накрытый стол. И вдруг я увидел в этом подвале Юрия Михайловича Лужкова — он пришел вместе с молодой женой Еленой, она ждала ребенка. Лужков, оказывается, отсидел здесь почти час и очень обрадовался, когда мы наконец пришли. Он ночью приехал в Белый дом и, не заглядывая в приемную, спокойно, мирно обосновался в подвале. Юрий Михайлович сидел с таким лицом, будто поджидал поезд и ему было все равно — придет поезд вовремя или опоздает. Жена захватила из дома еду.

Борис Николаевич пригласил чету Лужковых в свою компанию. Горячих блюд не подавали. Мы жевали бутерброды, запивая их либо водой, либо водкой с коньяком. Никто не захмелел, кроме тогдашнего мэра Москвы Гавриила Попова — его потом двое дюжих молодцов, я их называл «двое из ларца», Сергей и Владимир — еле вынесли под руки из подвала. Попов всегда выпрашивал у меня охрану — он говорил, что боится физической боли и в случае нападения может запросто умереть от страха. Его дача находилась в лесу, к ней вела узкая дорога и любой хулиган, по мнению профессора, мог сделать с ним все что угодно.

Разместив всех в «подполье», я опять поднялся наверх. Гена Бурбулис тоже вел челночную жизнь — то спускался, то поднимался. В приемной президента дежурил секретарь. Кабинет Ельцина я запер на ключ. Телефон не звонил, по телевизору ничего не показывали, а видеомагнитофонов еще ни у кого не было. Мы сидели в темноте и слушали раздававшиеся на улице редкие выстрелы и крики.

Посидев в приемной, я побрел к Руцкому — его кабинет находился в другом крыле. Мы с ним выпили по рюмочке, посмотрели друг на друга. Настрой был боевой. Не такой, конечно, как в октябре 93-го, когда Александр Владимирович призывал народ штурмовать Останкино. Мы договорились с Руцким держаться до конца.

В штабе обороны обстановка тоже была спокойной. Сделав обход Белого дома, опять вернулся в приемную. Секретарь доложил, что звонил председатель КГБ В. А. Крючков спрашивал, где Борис Николаевич. Об этом я сразу доложил Ельцину, позвонив из приемной в подвал. Крючков внешне относился ко мне хорошо. За несколько дней до путча Борис Николаевич был у него на приеме в КГБ. Потом они вышли вдвоем, и Владимир Александрович особенно тепло со мной попрощался, сказал добрые напутственные слова.

«Неспроста», — подумал я. Для нас, офицеров госбезопасности, он был всесильным генералом могущественного ведомства. Вдруг — такое радушие, почти дружеское общение. Крючков, видимо, уже знал, что счет пошел на часы и грядущий путч уничтожит самозваных демократов. Я же о путче не догадывался, поэтому надеялся на искренность товарищеского напутствия главы КГБ. Владимиру Александровичу я вскоре перезвонил и сказал, что разговор с Ельциным возможен. Но по интонации, тембру голоса почувствовал: пик противостояния миновал, члены ГКЧП ищут мирные пути выхода из конфликта. А хитрая лиса Крючков просто всех опередил.

Со слов Ельцина я понял, что разговор шел о Горбачеве — в Форос за президентом СССР ГКЧПисты собирались послать самолет. От нервного напряжения в эти августовские дни многие из нас потеряли аппетит. Ельцин тоже почти ничего не ел. Пил чай, кофе, немного коньяка. Борис Николаевич в то время вообще мало ел и гордился, что может управлять аппетитом. Если хотел резко похудеть, просто отказывался от еды на пару дней и внешне не страдал. После разговора с Крючковым Ельцин не покинул подвал. Я тоже туда спустился. Светало. Кто спал, кто разговаривал, кто лежал, молча глядя в потолок. Я заметил в стороне свободный стол, чуть меньше теннисного. Лег на него, под голову подложил спортивную сумку и минут на десять куда-то провалился. Меня лихорадило.

В этот момент Борис Николаевич решил выйти из подземелья. Я нехотя сполз со стола. Опять дружной гурьбой, с коробками, печатными машинками мы двинулись обратно. Часы показывали пять утра. Только тогда мы узнали о гибели трех ребят около туннеля на Садовом кольце. Последним подвал покинул Гавриил Харитонович Попов. Вернувшись в родные кабинеты, все почувствовали себя увереннее. Штурма больше не ждали. Но никто не знал, сколько еще дней и ночей придется провести в Белом доме. Последнюю ночь Борис Николаевич проспал на третьем этаже. Очень тихо, при потушенных фонарях мы провели его в заднюю комнату бывшего президентского кабинета. Со всех сторон выставили охрану. Я же прилег только утром, растянувшись на раскладушке. Через полчаса меня разбудили и сказали всего одно слово: «Победа».

По телевизору без конца повторяли исторический эпизод — освобожденный из форосского плена Горбачев приехал в Белый дом, а Ельцин в этот момент стоял на трибуне и подписывал Указ о запрете КПСС. После победы шеф решил: пришло время переехать в Кремль. Он договорился с Горбачевым о разделе кремлевской территории: президент СССР вместе с аппаратом оставляют за собой первый корпус, а Борис Николаевич с подчиненными въезжает в четырнадцатый. Первый корпус там, где большой купол и флаг Российского государства, а четырнадцатый расположен у Спасских ворот. Старожилы помнят, что раньше в этом здании был Кремлевский театр.

Ельцину выделили кабинет на четвертом этаже — светлый, просторный. Рядом — кабинеты помощников. Следующее условие Бориса Николаевича касалось кадровых назначений их теперь следовало делать сообща. Выбора у президента СССР не было, и он согласился. Михаил Сергеевич сразу после Фороса, за одну ночь назначил новых министров обороны, иностранных дел и председателя КГБ. Ельцина, естественно, такая шустрая самостоятельность возмутила. Он решил все переделать по-своему. При мне в приемную Горбачева вызвали министра обороны Моисеева, который на этом посту и суток не пробыл. Он, видимо, предвидел грядущие должностные перемещения и со спокойным лицом вошел в кабинет, где сидели оба президента. Горбачев обосновался за своим письменным столом, а Ельцин рядом.

Ельцин сказал Горбачеву:

— Объясните ему, что он уже не министр.

Горбачев повторил слова Бориса Николаевича. Моисеев молча выслушал и вышел. В этот момент мне принесли записку от Бурбулиса. Он просил срочно передать ее шефу. В записке было написано, что на пост министра обороны есть очень удачная кандидатура — маршал Е. И. Шапошников. Евгений Иванович отказался выполнить приказ путчистов поднять в воздух авиацию и разбомбить Белый дом. Более того, маршал издал собственный приказ, запрещавший вверенным ему военно-воздушным силам вмешиваться в политический конфликт. Но на этом заслуги Шапошникова перед победившей демократией не заканчивались — он едва ли не самым первым подтвердил Указ президента России о запрете КПСС.

Борис Николаевич прочитал записку и попросил, чтобы я встретил маршала и проводят его до кабинета.

Такие были времена.

5 2 голоса
Рейтинг статьи
guest
0 комментариев
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии